Автор Тема: Глазами «битого фраера» о «сучьей войне»-2  (Прочитано 133 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Онлайн valius5

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Спасибо
  • -Сказал/а Спасибо: 2267
  • -Получил/а Спасибо: 20198
  • Сообщений: 20194
  • Карма: +1008/-0
Существует красивая легенда по этому поводу: якобы при освобождении будущему маршалу задали вопрос: какой армией он хотел бы командовать? И Константин Константинович, указав на колонну бредущих лагерников, бросил: «Вот моя армия». Это конечно же всего лишь миф. Хотя сам Рокоссовский в книге воспоминаний «Солдатский долг» позволил себе хоть и не впрямую, но выразить отношение к тем, с кем делил пайку: «Жизнь убедила меня, что можно верить даже тем, кто в свое время по каким-то причинам допустил нарушение закона. Дайте такому человеку возможность искупить свою вину и увидите, что хорошее в нем возьмет верх: любовь к Родине, к своему народу, стремление во что бы то ни стало вернуть их доверие сделают его отважным бойцом». Это свидетельствует о том, что на фронтах, которыми он руководил, отважно воевали и бывшие зэки.

И все же, говоря об отрывке, который Шаламов посвятил так называемой «армии Рокоссовского», мы должны отметить аккуратность писателя в формулировке: «Армия Рокоссовского приобрела известность и популярность именно наличием в ней уголовного элемента». Здесь нет обобщений, как у Демина («почти вся армия состояла из лагерников»), но лишь подчеркнуто очевидное: действительно, «рокоссовцев» в народе считали выходцами из ГУЛАГа.

...и правда об уголовном воинстве
Самому Шаламову явно не по душе было признавать участие «блатарей» в защите Отечества. Признавая, что «решительность и наглость» делали из них ценных солдат, что «война отвечала как-то таким чувствам блатаря, как любовь к опасности, к риску», он как бы вскользь замечает, что воевали уголовники на фронте кто хорошо, кто худо. Обычная вроде бы, но далеко не случайная оговорка. К тому же несправедливая. Плохо воевать «блатные» просто не имели возможности, поскольку рядом были их кореша, которые не спустили бы им ни малейшего промаха, слабости, «мандража».

Об этом свидетельствуют и те, кому довелось сталкиваться со «штрафниками» из блатных в боевой обстановке. Обратимся вновь к воспоминаниям фронтовика Ивана Мамаева:

«Побывав в боях, уголовники поняли, что их жизнь действительно зависит от высокой боевой подготовки, взаимовыручки и дисциплины. Поэтому даже во время учений никто не смел «филонить», позволить себе проявить «слабину». Так, во время одного из занятий по отработке пластунских передвижений на импровизированном плацу оказалась огромная лужа. Все бойцы ползли прямо по ней. Но один новичок из пополнения обогнул ее по краю и пополз дальше. Тогда несколько «штрафников» поднялись, молча взяли ловкача за руки и за ноги и швырнули прямо в центр лужи. Провинившийся все понял без дополнительных разъяснений».

Это – эпизод учений. А вот какой колоритный образ уголовного героя рисует актер Евгений Яковлевич Весник:

«Восточная Пруссия, 1945 год. Как сейчас помню: не дает немецкий пулеметчик, оставленный в арьергарде, провезти через поляну наши стопятидесятимиллиметровые пушки-гаубицы – тяжелые, неповоротливые, прицепленные к мощнейшим американским тракторам Катерпиллер Д-6. Рядовой Кузнецов Василий – беломорканальник, осужденный на 10 лет (как попал он на фронт – прямо из лагеря или побывав в штрафной роте и искупив свою вину кровью, – не помню) – получил от меня приказ: пробраться к дому, из которого ведется огонь, и ликвидировать огневую точку. Через полчаса пулемет замолк. А еще через десять минут Вася принес затвор немецкого пулемета и... голову стрелявшего немца.

– Боже мой! Зачем голова? – вскричал я.

– Товарищ гвардии лейтенант, вы могли бы подумать, что я затвор с брошенного пулемета снял, а стрелявший сам ушел... Я голову его принес как факт, как доказательство!

Я представил его к ордену Славы и первый раз увидел, как он плакал! Навзрыд!

...Убежден, что Вася в преступный мир не вернулся. Свою целительную роль сыграли доверие и поощрение!»

Мы были бы рады разделить мнение Весника. Но уже по рассказанному эпизоду видно, что герой Вася не отказался от своих прежних замашек. Обычай отрезать голову для «предъявления» – чисто гулаговский. Правда, практиковался он не столько зэками. Охота за «головками» представляла собой доходный промысел. За поимку беглых лагерников НКВД выплачивало охотникам Северной Сибири (а также карелам, казахам и другим аборигенам в местностях, где были расположены лагеря) премии деньгами и дефицитными товарами – сахаром, мукой, мануфактурой, порохом и пр. Ж. Росси в «Справочнике по ГУЛАГе» сообщает:

«Т.к. поймать беглеца, а потом вести его по тундре трудно и опасно, его пристреливают, отрезывают голову и прячут от зверя. Когда соберется достаточно, мешок с «головками» погружают на санки или в лодку и отвозят заказчику. Мешок выглядит так, как если бы в нем были арбузы»...

Интересно, что документы на выплату «премиальных» оформлялись счетоводами, которые чаще всего были заключенными. Так что зэки легко перенимали «нравственные принципы» гулаговского начальства.

Для Васи отрезание чужой головы было поступком совершенно естественным. Нужно доказательство – получите! Так же естественно и зарезать человека, который чем-то мешает, не то сказал или не так поступил.

Преступники и на фронте оставались преступниками: в их среде привычным делом были пьянки, картежные игры, поножовщина. Наклонности брали свое, и часто это оборачивалось трагически. Как вспоминал тот же Иван Мамаев, после штурма одной из вражеских высот в Крыму он поручил уголовнику из своей роты доставить в тыл захваченного вражеского офицера. «Уркаган»? перед тем как конвоировать гитлеровца, потребовал жестами от него: мол, снимай сапоги...

– Отставить! – возмутился комроты. – Оставь свои блатные замашки!

Урка пожал плечами и повел фашиста в тыл. А через некоторое время труп блатаря обнаружили на обочине дороги. Парень лежал босоногий, рядом валялись его же сапоги. Видно, все-таки позарился на офицерскую обувку. А когда стал надевать, тут его фриц и «кончил»...

На флоте тоже имелись штрафные формирования. Фронтовик Иван Мамаев вспоминал, как его рота встретила таких же «штрафников», но в морской форме. «Блатные» схлестнулись за карточной игрой. Растаскивать их и что-либо приказывать было в тот момент бесполезно! А еще уголовники замечательно подделывали печати, когда приобретали у населения продукты питания и взамен оставляли липовые «документы». Печать рисовалась чернилами на мягкой части ладони в основании большого пальца. Отличить ее от настоящей было невозможно. Позднее несколько бойцов из «мамаевской» роты за это были расстреляны.

Есть и более страшные свидетельства. Они касаются опять-таки флотских штрафников. Вот что рассказывает генерал-майор юстиции в отставке П.Д. Бараболя, который командовал пулеметным взводом в 610-й отдельной штрафной роте Волжской военной флотилии:

«Всего через неделю, когда мы только-только присматривались к новичкам, нашу отдельную штрафную роту буквально потрясло сообщение о тяжелейшем чрезвычайном происшествии. Два человека из взвода старшего лейтенанта Василия Чекалина, прикинувшись этакими простачками, напросились в гости к жившим на отшибе Кильяковки немолодым уже людям. После недолгого знакомства они убили старика, изнасиловали его 12-летнюю внучку и бросили вместе с бабушкой в подвал, завалив вход рухлядью. Потом отпетые уголовники (фамилия одного из них, здоровенного и наглого детины, запомнилась – Никитин) учинили на подворье несчастных людей погром. Опытный следователь быстро вышел на след бандитов. В отношении их был вынесен скорый и справедливый приговор выездной сессии военного трибунала: «Расстрелять!»»

И поэтому нельзя не согласиться с горьким выводом Варлама Тихоновича по поводу воевавших уркаганов:

«Война скорее укрепила в них наглость, бесчеловечность, чем научила чему-либо доброму. На убийство они стали смотреть еще легче, еще проще, чем до войны».

Зато далек от объективности писатель, когда утверждает (и сам, и устами «военщины»), что «блатарей» гнали на фронт под стволами автоматов:

«Напрасно указывали предводители «военщины», что случайность, особенность их положения в тот момент, когда им было сделано предложение пойти на фронт, исключала отрицательный ответ…

Были среди воров и такие, которые пошли на войну из слабости духовной – им угрожали расстрелом, да и расстреляли бы в то время».

Как мог убедиться читатель выше, Сталину не было необходимости гнать «блатных» на фронт под стволами автоматов: для пополнения рядов Красной и затем Советской Армии с головой хватало «бытовиков», которыми в годы войны особо активно пополнялись лагеря. Так что те «воры», которые надевали погоны, делали это большей частью не из страха перед расстрелом. Наверняка встречались и те, кто, попав под расстрельную статью – например, за внутрилагерные преступления, – «добровольно» решался «искупить вину кровью». Но это совсем не то, что гнать на передовую прикладами в спину…

Шаламов, знакомый не понаслышке с «традициями» и «понятиями» «благородного преступного мира», указывает сначала видимую, внешнюю причину конфликта, который расколол после войны воровское движение на «честняков» и «сук». Разумеется, на поверхности лежит якобы «идеологическая» подоплека: ну как же – в лагеря хлынули потоки бывших фронтовиков-уркаганов, взявших оружие из рук власти, что неприемлемо для «честного вора»! Поэтому те, кто пережил войну в лагерях, встретили «военщину», что называется, в штыки. Разгорелась борьба за власть, которая и получила название «сучьей войны».

Писатель отмечает и подробно анализирует эту составляющую конфликта:

«Среди «военщины» было много крупных «урок», выдающихся деятелей этого подземного мира. Сейчас они возвращались после нескольких лет войны-свободы в привычные места, в дома с решетчатыми окнами, в лагерные зоны, опутанные десятью рядами колючей проволоки, возвращались в привычные места с непривычными мыслями и явной тревогой. Кое-что было уже обсуждено долгими пересыльными ночами, и все были согласны на том, что дальше жить по-старому нельзя, что в воровском мире назрели вопросы, требующие немедленного обсуждения в самых «высших сферах».

Главари «военщины» хотели встретиться со старыми товарищами, которых только случай, как они считали, уберег от участия в войне, с товарищами, которые все это военное время просидели в тюрьмах и лагерях. Блатные «вояки» рисовали себе картины радостных встреч со старыми товарищами, сцен безудержного бахвальства «гостей» и «хозяев» и, наконец, помощи в решении тех серьезнейших вопросов, которые жизнь поставила перед уголовщиной.

Их надеждам не суждено было сбыться. Старый преступный мир не принял их в свои ряды, и на «правилки» «военщина» не была допущена. Оказалось, что вопросы, тревожившие приезжих, давно уже обдуманы и обсуждены в старом преступном мире. Решение же было вынесено совсем не такое, как думали «вояки».

– Ты был на войне? Ты взял в руки винтовку? Значит, ты – сука, самая настоящая сука и подлежишь наказанию по «закону». К тому же ты – трус! У тебя не хватило силы воли отказаться от маршевой роты – «взять срок» или даже умереть, но не брать винтовку!

Вот как отвечали приезжим «философы» и «идеологи» блатного мира. Чистота блатных убеждений, говорили они, дороже всего. И ничего менять не надо. Вор, если он «человек», а не «сявка», должен уметь прожить при любом Указе – на то он и вор».

Замечательно описание тех же самых «идеологических противоречий» изнутри – взглядом человека, который принадлежал именно к числу «блатных» и держал в споре сторону «идейных» уголовников против отступников. И снова мы возвращаемся к роману Михаила Демина «Блатной», посвященному первым послевоенным годам уголовно-арестантского мира. В камеру воров «заплывает» записка из соседней «хаты» – «ксива»:

«Дело вот какое, – писал Цыган, – у вас в камере находится Витька Гусев. Я его сегодня видел на прогулке. Он наверное хляет за честного, за чистопородного... Если это так – гони его от себя. И сообщи остальным. Гусь – ссученный! В 1945 году я встречался с ним в Горловке; тогда он был – представляешь? – в военной форме, при орденах, в погонах лейтенанта... Всем нам горько и обидно наблюдать такую картину, когда среди порядочных блатных ходят всякие порченые. И неизвестно, чем они дышат, какому богу молятся...»

Получив такое послание, воры начинают подробно расспрашивать обвиняемого:

«– Значит, служил? – спросили его.

– Служил.

– Носил форму?

– Конечно.

– Награды имел?

– Да, – ответил он, – имел. Воинские награды!.. Да, было, было. Почти вся армия Рокоссовского состояла из лагерников, из таких, как я! Нет, братцы. – Он мотнул головой. – Я не ссученный...

– А что есть сука? – спросил тогда один из блатных...

– Сука это тот, – пробубнил Рыжий, – кто отрекается от нашей веры и предает своих.

– Но ведь я никого не предал, – рванулся к нему Гусь, – я просто воевал, сражался с врагом!

– С чьим это врагом?

– Ну как – с чьим? С врагом родины, государства.

– А ты что же, этому государству друг?

– Н-нет. Но бывают обстоятельства...

– Послушай, ты мужик тертый, третий срок уже тянешь – по милости этого самого государства. Неужели ты ничего не понимаешь?.. Ежели ты в погонах – ты не наш. Ты подчиняешься не воровскому, а ихнему уставу. В любой момент тебе прикажут конвоировать арестованных – и ты будешь это делать. Поставят охранять склад – что ж, будешь охранять... Ну а вдруг в этот склад полезут урки, захотят колупнуть его, а? Как тогда? Придется стрелять – ведь так? По уставу!

– ...Я стрелял в бою. На фронте. И не вижу греха.

– Ну, а мы видим... Истинный блатной не должен служить властям! Любым властям!

– Значит, если я проливал кровь за родину..

– Не надо двоиться... Если уж ты проливал – так и живи соответственно. По ихнему уставу. Не воруй! Не лезь в блатные! Чти уголовный кодекс!»

Формально «честные воры» защищали «праведность» уголовных «понятий». Вор не должен брать оружие из рук власти. Кто нарушил этот закон – тот отступник. И никаких оправданий ему нет. Однако эти фразы на деле скрывали обычную борьбу за власть в уголовном мире. Фронтовики из числа «воров» способны были легко оттеснить ту «блатную элиту», которая переждала в лагерях всю войну. Совершенно очевидно, что героическое прошлое, отчаянные военные приключения, «духовитость» и «кураж» «штрафников» способны были резко выделить их в арестантских глазах из числа других «воров».

И все же не противостояние «военщины» и честняков было главной причиной «сучьей войны».

Кого ни спросишь, у всех Указ…
Заслуга Варлама Тихоновича как летописца гигантской послевоенной воровской резни как раз и состоит в том, что он сделал масштабный, всесторонний анализ этих событий, не удовлетворившись видимыми причинами, но пытаясь показать скрытые механизмы.

Ведь в конце концов разброд и шатания среди «блатных» возникли не в 1947 году, а раньше. Один из бывших профессиональных преступников, Ахто Леви? в своем романе о воровском законе «Мор» подчеркивает, что корни «сучьего» движения следует искать в довоенном ГУЛАГе. По мнению писателя, «суки» существовали уже тогда, но «они назывались не везде еще так и их еще не резали». Несмотря на спорность утверждения, нельзя не согласиться с тем, что и в довоенном ГУЛАГе, и в местах лишения свободы военных лет, несомненно, существовали «блатные», которые пытались выжить разными способами, в том числе и путем компромиссов с чекистами.

Об этом у нас будет возможность поговорить более подробно. Пока же отметим: зерно раскола зрело и в довоенном, и в военном ГУЛАГе, но проросло и лопнуло именно в послевоенном.

Но ведь не сразу же! «Вояки» стали попадать в лагеря задолго до начала «сучьей войны». Некоторые из них возвращались на привычные нары, даже как следует не ощутив мирной жизни. До нас дошел один из портретов такого «штрафника», созданный коллегой Солженицына по «шарашке» Львом Копелевым. Речь идет еще о 1945 годе, арестантов, в числе которых находится Копелев, этапируют из Германии:

«Блатной Мишка Залкинд из Ростова... Толстомордый, прыщавый, с маленькими быстрыми глазками, тесно жмущимися к мясистому носу, он вошел в камеру, заломив кубанку на затылок, пританцовывая и гнусаво напевая:

– Разменяйте мине десять миллионов

И купите билет на Ростов...

Сказал, что разведчик; бесстыдно врал о своих воинских подвигах, а посадили его якобы за то, что по пьянке ударил начальника. На перекличке назвал 175 статью, т.е. бандитизм. Он хорошо знал многие тюрьмы и лагеря Союза» («Хранить вечно»).

Продолжение следует

Автор: Александр Сидоров

 

Индекс цитирования. Рейтинг@Mail.ru